Испанская гитара...

В город приехал струнный квартет с репертуаром средневековой музыки. « Испанская гитара» - значилась на афишах. « Ах!» - вздохнули неискушенные жители города с претензией на интеллигентность. И кинулись за билетами. Билеты стоили неприлично дешево, и небольшое помещеньице интерклуба было заполнено в считаные минуты. Полный аншлаг. На концерт я пошла не одна. Начало совпало с концом рабочего дня у ВП и Шурика, на улице шел дождь, и вместо того, чтобы скоротать время в кафе или отправиться домой, они вдруг увязались за мной. Как и следовало ожидать – билеты нам достались в предпоследнем ряду. « Мы ничего тут не увидим!» - недовольно проворчал ВП. « А тут и нечего смотреть! Мы будем слушать!» - бодро ответила я. « Ну-ну, послушаем!» - вкрадчиво прошипел Шурик. Всем своим видом оба выражали недовольство. « И не надо мне портить настроение! Нечего было идти со мной!» - взъелась я. Оба сразу сделали непроницаемые лица. Неподалеку от нас огромный кондиционер на стенке дул во всю мощь, заглушая гулом ропот предвкушающей публики. «Может выключить?» - потянулся к розетке Шурик. « Не трогай!» - одернула его я. Слышались звуки настройки, блаженно улыбались подтянутые старушки, уныло багровели шеями приведенные насильно мужья, смирно вытягивали шею ученики музыкальной школы. То тут, то там вспыхивали фотовспышки. Потный и взъерошенный человечек метался по проходу, пытаясь одновременно всучить программки и отключить кондиционер. Из-за шума этого огромного ящика невозможно было начать концерт. Человечек  истерично менял свою дислокацию попеременно выкидывая вперед  пухлую ручку с пультом. Программки из другой ручки расходились как горячие пирожки. Усевшись по обе стороны от меня,  Шурик и ВП хранили гробовое молчание. Им всё не нравилось. В зал ,заискивающе полу приседая, втиснулась директор интерклуба. Двигаясь  по- крабьи, она полуприсела, отклячив попу, перед лысоватым господином в золотых очках. Снисходительно кивнув, он встал и направился к сцене. Проворно подхватив его стул, директриса ловко пристроила его в первом ряду. « Ничего себе!» - сказал громко ВП. « Как здорово! Всего лишь переставил стул, и твой билет за 100 превратился в VIP –место за 500! Я тоже так хочу!» Сидящая спереди дама обернулась и смерила его долгим взглядом. ВП открыл было снова рот,  я легонько наступила ему на ногу. Человечек с пультом  по прежнему метался по проходу, кондиционер гудел еще громче, сплевывая влагу прямо на паркет. « Господа! Ах! Секундочку! Сейчас начнем!» - трепыхнулся он и кинулся прямо в наш ряд, размахивая пультом уже перед нашими лицами. « Вот клоун!» - не выдержал Шурик,- « У тебя же пульт от телевизора!» Человечек споткнулся об идеально начищенные туфли Шурика и еще раз истерично дернул ручкой. Шурик поднялся, потянулся и выдернул шнур из розетки. «Реальный клоун!» - фраза повисла в наступившей тишине, и весь зал с негодованием воззрился на него. « Оваций не надо!» - шутливо поклонился Шурик . « Сядь!» - зашипела я на него,- « Сядь сейчас же!» Но человечка не так легко было сбить с толку, он широко улыбнулся, раскланялся, встряхнул прической и бодро побежал по проходу, держа программки в высоко поднятой руке. В ряду наискосок ,один из приведенных насильно мужей, исподтишка подмигнул Шурику. ВП, опустив голову, едва сдерживал смех. « И вот, последняя программка! Кто еще не приобрел программку!» - издали завопил конферансье. « Надо было купить!» - вздохнула я. «Зачем?» - оба с удивлением воззрились на меня. Я растерялась. В обоих словно вселился бес, я их просто не узнавала. « Это чтобы знать ,что будут исполнять!» - едва сдерживаясь и понизив голос сказала я. « А что, объявлять не будут?» - удивился ВП. Все, впереди сидящие, с программками в руках, обернулись. « Будут, будут !Просто так принято…» -прошипела я.  « Ну да,10 рублей за клочок бумажки! И на программку то нормальную не похоже! Как легко на вас,меломанах, делать деньги!»- громко подвел итог ВП. Теперь нам дышал в затылок задний ряд. « Вот что значит люди не ходят в театры и на концерты! И вообще в приличные места!» - сказала пожилая дама слева от Шурика. « Вот поколение! Не знать, для чего программка! Так себя вести на людях!» Шурик заинтересованно взглянул на нее и спросил: « А вы уже изучили свою программку?» « Разумеется, молодой человек! Разумеется!»- важно ответила она. Шурик двумя пальцами выхватил программку из ее рук и протянул мне.  « Читайте мама! Тут почти ничего нет! А Вы еще и 10 рублей отдать хотели!» Приведенные насильно мужья громко заржали. Мне стало дурно. « Простите нас, пожалуйста!» - обратилась я к даме и тут же вернула программку. Дама демонстративно пересела на другое место. Наконец-то начался концерт! В концерте участвовали три молодых музыканта. После первого номера ВП громко прошептал: « И где же тут квартет? Их всего трое!» « Молодой человек!» - укоризненно посмотрела на него статная администраторша. Она стояла в проходе и, полузакрыв глаза, покачивала головой в такт музыке. Мои умолкли, и мы прослушали еще два произведения. Музыка была непривычной, необычной и невероятно завораживающей. « Чего-то я не понял! А где же эта самая испанская гитара?» - не удержался после очередного номера Шурик. « Вы ведете себя просто отвратительно! Вы мешаете наслаждаться музыкой!» - зашикали на него пенсионерки сзади. Поднявшееся настроение  было напрочь испорчено. Я со всей силы ущипнула его за руку. « Мама, покажите мне эту гитару на сцене!» - понизив голос, упрямо повторил он. Показать было нечего. На сцене была виолончель и две скрипки. « Помолчи, пожалуйста! Может быть во втором отделении…» Шурик согласно кивнул. « Так это еще не весь ужас? Еще и второе отделение будет!» -открыл рот ВП. Я разъяренно повернулась к нему. Но тут заиграла музыка, и все замолчали. В этом номере появились сразу две гитары и сразу две тетеньки торжествующе оглянулись на нас. Мне концерт уже не доставлял никакой радости, я готова была встать и уйти, но мои спутники с непроницаемым видом слушали одно произведение за другим. Постепенно я успокоилась и расслабилась. Испанская гитара в исполнении этих бледных юнцов действительно завораживала. В антракте конферансье объявил, что буфета не будет, перерыв чисто технический и стал предлагать абонементы на шесть концертов органной музыки по смехотворно низкой цене. « А где будут проходить концерты?» - громко спросил ВП. Зал притих. Администратор тут же нарисовалась за нашими спинами. Человечек сделал сложный пасс руками и ослепительно  улыбаясь  ответил : «Здесь!». При этом он смотрел на ВП как на несмышленого ребенка, задающего глупые вопросы взрослому дяде.  «Оно тебе надо!» - одернула я мужа. « Здесь - это в нашем городе или в этом зале?» - упрямо продолжал спрашивать он. « Ох, ну разумеется, и  здесь в зале, и в вашем городе!»- промурчал человечек, поводя плечами и подкатывая глаза. К нему уже тянулись руки с банкнотами. « Но здесь же нет органа – ни в городе, ни в этом зале!» - не отступал ВП. Зал недовольно загудел. Все раздраженно оглядывались на нас. « Друзья мои! Господа!» - закричал человечек – « Мы уже обо всем договорились! На время гастролей орган Владивостокского католического собора будет демонтирован и перевезен сюда!» Раздались одобрительные возгласы и даже редкие аплодисменты. « Сам-то веришь в то, что сказал?» - вышел из себя ВП, поднимаясь. « То программки! То билеты! Реально, без лоха жизнь плоха!»- пробасил Шурик. « И в самом деле! Какой орган может поместиться в этом зале!»- вдруг поддержал нас седоватый мужчина. « Ради шести концертов его никто не будет демонтировать!» - сказала молодая женщина со старомодным жабо на блузке. По проходу к сцене, не изменяя своей крабьей сущности, бочком побежала директор клуба. « Верните мне деньги!» - категорично заявил недавно осчастливленный обладатель абонемента. Конферансье снова всплеснул ручками и почему-то уставился на нас. « Что брат, не пошло?! Ни кондишку выключить, ни билеты втюхать! Прям не день, а разочарование!» - расплылся в улыбке Шурик. Началось второе отделение. Полуприседая , отставив попу,к нам придвинулась директор: « Я попрошу вас уйти!» « С чего бы это!» - возмутился ВП. «Я еще не дослушал весь этот цирк! Я обожаю этот квартет во главе с этим пройдохой! И вообще ,не уйду пока не дослушаю на все гроши!» У меня от стыда вспыхнули щеки. Еще ни разу в жизни меня не выставляли с концерта. « Мы возвратим вам деньги, уходите!» - настаивала она. Из зала я вылетела, как ошпаренная и пришла в себя уже на улице. Вскоре ,не торопясь вышли мои мужчины. За ними один из приведенных мужей и седоватый дядечка. Всем в кассе вернули деньги за билеты.  Домой ехали в полном молчании. Настроение у меня было самое гадкое. «Мама, Вам плохо?» - участливо погладил меня по голове Шурик. « Нет, просто здорово!» - взорвалась я. « Никогда! Никуда! Ни за что! Я вас не возьму с собой! Нас  выставили из зала! Позор! А если бы вызвали полицию?!»  « Если бы мы и правда были не правы, нам бы никто не возвратил деньги!» - резонно заметил муж. « Да просто от вас не знали, как избавиться!»  « Угу…и продать кучу абонементов несуществующих концертов!»- проворчал Шурик.

Спустя неделю ВП хвастал в гостях, как он, тонкий ценитель испанской гитары, наслаждался дивным концертом. А Шурик многозначительно изрекал, что там было даже то, чего не напечатали в программке. Мне добавить было просто нечего.

Буква...

Беременность давалась Елене тяжело. Июнь выдался жарким, с частыми грозами. Душными ночами  она не могла уснуть, поджидая мужа с дежурств. Мучаясь ревностью, она представляла себе смешливую медсестру Лилию, которая даже в белом халатике умудрялась выглядеть изысканно. Вот и сейчас, сидя перед распахнутым  в сад окном, она слушала раннего соловья и куксилась. Слезы капали на огромный живот, ломило спину, ныли отекшие ноги. И вообще она была страшно одинока и несчастна. Тихонько всхлипнув, она пошарила босой ногой в поисках тапка, не найдя, с трудом встала и проковыляла босиком по комнате. Ходики мерно отстукивали, двигая стрелки к четырем. Семен задерживался. Елена последние недели не работала, и муж забрал ее пациентов и часы приема, чтобы не терять место  на время родов и первых месяцев после них. Медсестра вызвалась помогать. Сегодня они оба выехали на вызов к пограничной заставе. Перед глазами снова всплыло лицо Лилии с тонкими бровями, как у Орловой. Красивая. Елена сделала круг по комнате, потирая поясницу. Вдалеке громыхнул гром.   Еще раз. Еще. Соловей примолк. Вдруг завыли собаки. Гром рокотал как-то ритмично, то приближаясь, то удаляясь. Заныли в небе самолеты. Тревога. Учебные вылеты с нашей  и провокационные с той стороны, не давали спать никому уже с месяц. Грянул взрыв. Дрогнули стены. Это определенно была не гроза. Учения. Накинув шаль, она выглянула в окно. У соседей зажглось и погасло окошко. Сад примолк. Хлопнула дверь на хозяйской половине. И снова все стихло. Щелкнул соловей, пытаясь продолжить петь.  Послышались быстрые шаги, распахнулась дверь, и пропахший больницей Семен шагнул в комнату. « Это война!» - выдохнул он. « Надо уходить! Сейчас!» Она растерянно отпрянула и вдруг села на постель. Хозяйские двери вдруг захлопали, что-то звонко ударило в пол. Какой-то лязгающий гул вдруг заполнил округу. « Ну, давай же, давай! Лилька отдала лошадь!  Они уже на заставе!» Гул нарастал. Посыпались щелчки выстрелов, как будто кто-то налил холодной воды на плитку. « Не успеем!» - почему то прошептал он и, рванув занавеску, выскочил в окно. Сотни, тысячи мгновений пролетели над ней, но она так и стояла, не говоря ни слова, некрасиво скосолапив ноги ,сжимая худенькими пальцами шаль на большом животе. Семен, белея манжетами в предрассветной серости, протягивал к ней руки, помогая перебраться через низкий подоконник. А по улице шли танки, сминая заборы и палисадники, снося углы домов на поворотах. « Сём, а я тапки забыла!» -прошептала она. « Шшшш… я сейчас…» - почему-то тоже прошептал он в лязгающем грохоте. Заросли запущенного сада надежно скрывали их, но почему-то казалось, что стук сердца слышен на всю округу. Чуть пригнувшись, он пробрался к старой черешне. В распахнутом окне, как от сквозняка вспузырилась занавеска. Какая-то тень с воплем метнулась от дома к сараю, вдруг вздыбилась и рухнула стена, накренилась крыша. Хрустя стеклами и урча, танк прошел дом насквозь. « Молчи!» - метнулся Семен  к застывшей жене с разинутым в немом крике ртом. Он придавил ее к земле, закрывая лицо ладонью . Мир сузился до крохотного клочка земли перед глазами. Страх накрыл теперь обоих, как липкий  туман. Безжалостно светало. У разрушенного дома кто-то лежал, вдавленный танком в ухоженную клумбу. Болталось белье на оборванной веревке. Вдалеке слышались выстрелы. « Уходим!»- торопил муж, но страшное безразличие вдруг охватило ее. Все казалось затянувшимся кошмаром, и нужно было просто проснуться. Всего этого просто не могло быть наяву. Живот вдруг дернулся. Младенец повернулся, уперся и замолотил чем-то там мягко-мягко, как бы призывая подняться.   За садом на бурачном поле никого не было, но она бежала задыхаясь и ей все казалось, что опушка  леса никогда не приблизится. Пройдя просеку, натолкнулись на таких же беженцев с соседней деревни. « Ах, бедная ты, бедная!»- сочувственно сказала старуха, глядя на кудрявую головку Елены. Семён вспыхнул было, но промолчал. Надо было беречь силы. « Домой ! Скорее домой!» - думала Елена, теребя бахрому шали. До дома были еще десятки километров. Шли долго. Выпрашивали вареную картошку на хуторах. Ночевали в лесу. В деревнях везде стояли немцы. Дороги были пустынны. Кто хотел убежать – уже давно убежали. Медленно шли только они. И молчали, каждый думая о своем. Тонкая сорочка изорвалась. Живот прикрывала старая юбка, подобранная в одном из брошенных домов. На плечах все та же шаль. Обуви не было. Елена шла босиком, не обращая внимания на израненные ступни. Она вдруг погрузилась в необыкновенное спокойствие, недоступная в своем внутреннем ожидании для внешнего мира. Даже Семен, казалось, существовал для нее теперь в другой плоскости. Она несла бремя будущей жизни, сосредоточившись на ее сохранности. Дорога к дому все не кончалась. Шли мимо разоренных хуторов и оглохших от горя деревень. Собирая на полянке спелую землянику, она вдруг увидела вырванную с мясом пуговицу, а чуть дальше растерзанный труп, и, не подходя ближе, стараясь не смотреть в ту сторону, продолжала тщательно обирать ягоды, единственную их пищу за последние два дня. Ночью не спалось. Держась за руки, прислонившись к стволу дерева, они молчали. « Как назовем?» - подала она впервые за несколько дней голос. « Лилия… Это она дала мне уйти…» - скупо ответил Семен. « А я-то, дура, всё ревновала!» - вдруг всхлипнула Елена. « Ну, точно, дура !»- ответил он, целую ее в теплую макушку. К своему городу они вышли на рассвете, и весь день пролежали в зарослях алычи на берегу реки, наблюдая за такими близкими родными окнами. В сумерках появились на пороге. Семья их уже оплакала и все в каком-то оцепенении разглядывали друг друга. За такое короткое время люди разучились много говорить. Наскоро переодевшись, Семен засобирался в путь. « Много тебе будет заботы! Береги себя!»- сказал он на пороге. Елена молча кивнула и прильнула к плечу. « Пора!» - мягко отстранил он ее и отступил в темноту. Девочка родилась 22 июля. Свидетельство о рождении выправили после войны. Глуховатая после контузии заведующая ЗАГС записала ее Лидией. « Нет, ну подумаешь, одна буква!» - сказала она расстроенному Семену. « Называйте дома –как хотите, а документ портить не дам!»

Гречка...

Жили мы не тужили и тут вдруг появилось новшество- ветеранский паёк. И делился он на какие-то категории и ранги. Кому-то полагалось больше гречки, консервов и сухой колбасы, кому-то меньше. Всё зависело от удаленности от передовой,30-ти километровой зоны и еще каких-то топографических изысков. Соседка Неля "оббежала" все инстанции и выбила паёк для мужа, сына полка. И как водится, позвонила вечером Бабе. « А ты когда оформишь паёк? Гречки в магазинах не достать!» - приступила к деду Баба. Дед вяло отмахнулся: « Нам что, есть нечего? Не обойдемся без гречки?» « Но ты же фронтовик! А он в десять лет удрал из дома, прибился к полку и просто жил  в блиндаже командира. Он не мог воевать в таком возрасте!»- не унималась Баба. Дед сморщился. Все недолюбливали громогласного соседа, которого, несмотря на фронтовое детство так и не взяли в военное училище и он, выйдя на пенсию обычным бухгалтером, вовсю командовал теперь нашим двором. Утро начиналось с разноса дворникам, вечером шла баталия с мусорной машиной. Подъезды сверкали чистотой, пестрели домашними половичками, сияющими стеклами и зеленели цветами. Разбивались цветочные клумбы, красились лавочки, белились деревья и бордюры. Хозяйки без лишних напоминаний намывали лестничные клетки, потому как с грозным управдомом никто не хотел связываться. И весь день разносился по гулкому двору образцово-командный голос соседа. « Нет, как вы его терпите, такого грубияна, самодура!»- возмущались соседки из других домов. « Воображает из себя генерала! А сам-то, сам…сын полка!» « Пусть сейчас повоюет, раз уж в войну не пришлось! Тем более, что с вами тут воевать совсем неблагодарное дело!» - говорили снисходительно соседи- фронтовики, щелкая косточками домино.  Сосед исправно получал юбилейные медали, выступал на митингах и собраниях, возглавлял различные комитеты и советы ветеранов. И вот паёк. Дед наотрез отказался ходить по инстанциям. « Меня весь город знает!» - возмущался он,-« И я за килограмм гречки пойду просить! За палку сухой колбасы воевать!» « И ничего, другие «ходют»! На праздник всем «дэликатэсов» хочется!» - железно парировала Баба. Соседка ежемесячно докладывала, какие банки и пакеты выдают ветеранам, и Баба не могла пережить подробности в виде сервелата или дефицитного майонеза с горошком. Известно капля камень долбит. Через полгода пошёл- таки насчет пайка и Дед, взял удостоверение, надел награды,сгорбился и пошел. Вернули нам его уже из больницы после сердечного приступа. В том самом каком-то комитете выяснилось, что фронтовой госпиталь, которым командовал Дед, оперируя сутками , в полевых условиях, и где осколками убивало порой и врачей, и раненых во время операций, «не дотянул» чуть больше двух километров до передовой. И Деда назвали нелицеприятным словом, и намекнули на обеспеченных детей и внуков, работающих заграницей, и припомнили его работу на полную ставку, несмотря на пенсионный возраст.« Всё!» - строго приказал он Бабе, вернувшись из больницы. И тема пайка умерла в домашних разговорах. А я пошла «наверх», я упрямо шла из кабинета в кабинет, я скрупулезно собирала справки, документы, газетные вырезки, наградные листы, искала свидетелей… « Я не пойму, чего Вы добиваетесь! Гречки? Вы мне столько неприятностей устроили! Чего Вы всё от меня хотите!» - в конце концов не выдержал председатель «пайкового комитета», вызвав меня на приём. « Извиниться! Вы просто должны официально извиниться перед моим Дедом!» « И это всё? Ещё чего!» - удивился он. Прошел год и 9 мая вместо привычных поздравителей школьников в наш дом пришли солидные люди из  горкома. И поздравили, и извинились, и вручили аттестат на получение пайка.  Дед оттаял, заулыбался, рассказал любимый анекдот, пригласил всех за стол, сказал тост, выпил рюмку водки. Но так ни разу и не сходил потом за пайком. А соседка прекратила рассказывать о том, что дают на паек. Сосед от него отказался в солидарность с Дедом. Не я со своим молодым упрямством, а он, со свойственной ему прямотой и напором, убедил чиновников извиниться. Гречку я с тех пор на дух не переношу. Никто в нашей семье ее не переносит.

Love me tender…

Всегда считала для себя, как для переводчика, большой удачей получить заказ на перевод хорошей книги. Таких удач было немного, но кто знает, возможно, все еще впереди… Так вот об Элвисе.. Однажды, лет двенадцать назад, мне принесли на перевод книгу . Это была книга-воспоминание, книга-дневник, книга-откровение Присциллы Пресли о себе и своей любви. Для меня это было и открытием, и потрясением одновременно. Особенно тронули детские воспоминания, девичьи переживания, отношения с родителями и одноклассниками, фотографии и отрывки из писем. Cам Пресли как раз прошел вторым планом для меня в этой книге. А вот прочла сегодня какую-то невнятно-гадкую статью о нем, и что-то защемило внутри, как будто оскорбили кого-то из близких…

Болезнь...

всегда подкрадывается внезапно и обескураживает своей бесцеремонностью. Она сминает и запуливает куда подальше листочки с планами на день, насмешливо отменяет встречи,превращает срочные звонки в сочувственные монологи и заставляет тоскливо вглядываться в беспорядок и неупорядоченность,наползающие из всех уголков дома и жизни. Странно,а в детстве я любила болеть. Это было такое волшебное время,когда я наконец-то оставалась одна со своими книжками-марками-открытками-блокнотами-карандашами. Болела я в основном ангинами,поэтому укладывали меня в постель надолго и я могла поедать малиновое варенье в любых количествах. Взрослые страшно боялись температуры,а я нет. Мне нравилось ощущение абсолютной невесомости в теле,головная боль заглушалась шелестом читаемых без ограничения страниц,а возвращение в реальность ограничивалось лишь походами в туалет. Все болезни начинались одинаково - настежь распахивались окна,мылись полы и застилалось свежее белье. Чуть позже,ежась в хрустящих простынях от озноба,оставаясь наедине с любимыми героями,я переносила бесконечные градусники,уколы и компрессы,как незначительную плату за блаженство побыть одной. С Бабой болеть было сложнее - читать много нельзя -заболит голова, никаких обедов в постель и чашек с чаем у кровати - изволь идти в столовую и после того,как отобедают все остальные. Но и это тоже было небольшой платой за внезапные каникулы. Нынешняя моя болезнь вдруг напомнила мне детство. В полудреме- в полубреду я вдруг ощутила прилив невероятной радости, со мною рядом сидели двое невероятно близких людей,но я никак не могла вспомнить кто они, где-то в стороне смеялась мама и время от времени прикладывала к моему пылающему лбу прохладную руку. Запах лаванды от белья смешался с легкой горечью ее духов,послышался далекий звон посуды,шум воды,приглушенный говор за дверью. " Дома..." - подумалось мне и я крепко уснула. Разбудил меня звонок,спросонья ляпнула что все хорошо и мама здесь. Тишина в трубке разбудила окончательно. Я вспомнила что мамы нет  и во сне она уже давно ко мне не приходит. В комнате солнечно и грустно. " Такие сны к выздоровлению" - энергично встряхиваюсь я и начинаю выздоровление сползая с постели в новый день.

Перевод....

" Жил король в прекрасном дворце и было у него все,что он только захочет..." - коверкая слова читает по английски Степка. Уши у него лопушистые и прозрачные.
" Теперь переводи!" - говорю я.
" Жил король ну просто очень хорошо!" - переводит Степка.
" Неправильно! Ну-ка прочти повнимательней!" - настаиваю я.
" Да правильно я перевел!" - уши понемногу краснеют и подрагивают.
" Вот как надо!" - кричит нетерпеливо Крылов и переводит правильно.
" Ну так  я ж и говорю - жил этот ваш король просто зашибись!" - теряют терпение уши.
" Этот Крылов у нас выскочка!" - примирительно говорит Катя. " И без него понятно,что королю по жизни повезло!Можно подумать,мы тут все переводить не умеем!"
" Крылов вообще вечно хвастается своим планшетом! И жадина!" - крикнул кто-то с последних парт. " Ага! А на физре даже прыгать боится!"- пробурчал крепыш с третьей парты.
" Он девчонок в столовой компотом облил! Даже классная на него орала!"
" Сам вечно математику списывает! И перевод списал!"
" Да и король тоже на Крылова похож,вот он на картинке,со своим сыром дурацким!"
" Ой,да кому столько этого сыра-то нужно! Подумаешь король!"
"Ну попрОсите вы у меня "мокиг" прокатиться! ПопрОсите!"- возмущается Крылов.
Звенит звонок. Класс улетает на перемену. В учительской скучает в ожидании урока физрук. " Слушай! Ты сможешь перевести предложение?" - спрашиваю я его. "Ну уж за пятый-то класс,конечно!"- фыркает он. Вглядывается в текст. " Ну и в чем прикол?" - спрашивает он меня через секунду. " Переведи,как жил король! Только точно переведи!" - " Да что тут переводить! Зашибись, как он жил,этот твой король! Мне бы так!"

Памятник...

Клава заболела и всё пошло наперекосяк в отлаженном годами быту. Она лежала в центре огромной кровати, говорила с трудом, и из ее  глаз постоянно текли слёзы. Клаву недолюбливали в родне, читали невероятно жадной за её практичность и бытовую смекалку. Её презирали за мелочную экономию, самодельные авоськи, уценённые продукты и перелицованные вещи. К ней не любили ходить в гости из-за того, что все блюда подавались порционно, а выпивки хватало ровно на один тост. Но никто так и не заметил, как тесная комнатушка в коммуналке была заменена на просторную трешку в райкомовском доме, квартира заставлена импортной мебелью, дети обучены в лучших ВУЗах и на столе появилось теперь уже всем привычное изобилие. И вот болезнь. Вася, ее муж, просто растерялся от обрушившихся на него затрат: врачи, медсестры, лекарства. Но за женой ухаживал самоотверженно, справедливо полагая, что хоть на сиделке он сможет сэкономить. Клава молча сносила неуклюжие попытки мужа обиходить её, и только когда уж совсем было невтерпёж – со свистом втягивала в себя воздух и тихонько стонала.  Однажды ночью ей стало совсем плохо. Вызвали детей и близких родственников. С трудом выталкивая из себя слова, она просипела: « Прошу…исполни…всю жизнь ... ничего….для себя….памятник…не пожалей… на поминках сэкономь…» Враз постаревший Вася, рыдая, целовал руки умирающей, и обещал и памятник из мраморной крошки, и гравировку любимого фото на нем, и свежие цветы к каждому празднику. Клава улыбнулась из последних сил и крепко уснула.

А Васю и вовсе одолела бессонница и он ,как тень, бесшумно скользил по паркету в ковровых тапках, беззвучно шевеля губами, складывая и умножая одному ему известные цифры, безумно раздражая зареванную дочь. Прошло несколько дней – умирание затянулось. Родственники и дети разъехались по домам и работам, готовые собраться вместе по первому звонку. Однажды проснувшись чуть позже обычного Вася с изумлением обнаружил супругу на кухне, с аппетитом уплетающую импортную ветчину, привезенную кем-то к предстоящим поминкам. Клава неожиданно выздоровела! О смерти было забыто, но заодно было покончено и с экономией. С удовольствием проветривались пронафталиненные шубы, кроились дефицитные отрезы, покупались немыслимо дорогие продукты. И однажды речь зашла даже о поездке на курорт. Вася крепился ,не подавал виду, тайком продолжал экономить хотя бы на трамвайных билетах и яростно торговался на рынке за каждую морковь. Скандал разгорелся, как это обычно бывает ,из-за чепухи. Клава отказалась перелицовывать воротничок старой рубашки. « Жмот!» - закричала она. « Всю жизнь мне искалечил! Ни одного платья нового не износила, ни одного куска целого не съела! Надоело! Надоело!» Она разорвала рубашку в клочья и разрыдалась. Лопнуло наконец-то терпение и у Васи: « Агаааааааааааа! Захотела!!!!!!!!!!! Памятник! Мраморный! А тумбочку фанерную со звездочкой слабо!!!!!!!! И цветы пластмассовые раз в год!»

Обоих давно нет с нами. И памятники у обоих мраморные.  Вспоминая эту историю, мы всегда смеемся. А с выгравированной фотографии  на нас смотрит, кокетливо щурясь Клава, которая и в своих перелицованных платьях всегда была одета лучше всех.