Халва...

А Нюра продолжала собираться в «богадельню». В ясные часы она отчетливо осознавала, что осталась совершенно одна, и ее охватывал вдруг панический страх, что ветер будет носить по мусорке выброшенные за ненадобностью кем-то ее письма и фотографии. «Уж лучше я сама…» - думала она и не могла никак додумать, что она может  или должна сделать сама. Больше всего в жизни она ненавидела что-то решать и делать сама. « Вы едете туда ненадолго! На две-три недели, чтобы пройти обследование и получить первую группу!» - увещевала ее начальница отдела соцопеки. Но Нюра не верила ей. Она знала, что обычно оттуда  уже не возвращаются, если некому за тобой ухаживать дома. Сердце сжималось от бессилия, когда она, в который раз, принималась разглядывать, чтобы запомнить любовно подобранные в тон обоям шторы, вдыхала особенный запах старинного дерева, сушеных груш и крахмального белья, переложенного кусками «духового» мыла. С трудом вытянула она из-под тяжелых стопок белья бумажный пакет. Сопя и постукивая кончиками ухоженных ногтей по столу, она смотрела на него и не открывала, она наизусть знала что там. Письма с фронта, несколько фотографий ,свидетельство о браке и толстая пачка квитанций от почтовых переводов. Пакет не был секретом и не представлял ни для кого, кроме нее никакого интереса. « Зачем ты хранишь это?» - спросила ее старшая внучка. « Чтобы знали, что мать твоя не была нагуляна, а рождена в браке!!! Я это всем могу доказать! И не потерплю всяких гадостей в свой адрес!» « О чем ты? Кому доказать? Матери уже нет с нами!»- фыркнула внучка. Теперь пакет лежал перед Нюрой, и она не знала, как им распорядиться.

                                                                     ***

«Так ты замужем?» - недоверчиво хохотнула Шурочка. И Нюру больно кольнуло то, что о ней могли подумать так фривольно. На следующий день она показала Шурочке свидетельство о браке и фотографии.  « Какой красавец! Теперь я вижу в кого твоя дочь уродилась такой красавицей!» Нюру снова корябнуло в душе, что речь шла не о ней, а о девочке. « Это Ваш муж?»- заглянул через плечо один из коллег . « Да! Пропал без вести! Я пишу запросы!» - громко ответила Нюра.

                                                                     ***

Ночью ей не спалось и, наверное, впервые за несколько лет подумалось о муже. Выжил ли? Жив ли? И если да, то где он и как это может отразиться на ее нынешней жизни. Конечно же, она не писала никаких запросов, чтобы не привлекать внимания к своей персоне. Все, что она знала, так это то, что «там» она оказалась лишь потому, что была женой «врага народа». А какой он там был враг – неизвестно, ведь прожито вместе было всего ничего. « А ты поезжай к моим, в Брест, как только все закончится! Это все ненадолго! Там и родишь, и меня дождешься!»- белозубо улыбнулся и вскочил в вагон эшелона.

                                                                  ***

В дом принесли халву. Огромный душистый пласт обсыпанный ореховой крошкой. Халва разлеглась на огромном хозяйском блюде, маслянисто поблескивая в тусклом свете лампы. Мать щедро отделила кусок соседке и девочка жадно сглотнула слюну, провожая кусок глазами. «Этого нам хватит надолго чаи гонять!» Халва была невероятным везением, чудом, лакомством невесть откуда свалившимся на них с небес. В дверь постучались и уже через минуту белокурая Шурочка уплетала халву запивая чаем. «Ах, Нюра! Как до войны, правда? Как до войны! А помнишь раковые шейки!» - она, обжигаясь, прихлебывала чай с блюдца, мать смеялась, а девочка злилась тому, что фраза «до войны» снова выстраивает непримиримый барьер между ними, ведь до войны ее просто напросто не было.

                                                                    ***

На следующий день Шура с Нюрой в недоумении разглядывали крошки от халвы на большом блюде. « Где?» -хлестко  спросила она. Девочка молчала, глядя ей прямо в зрачки, почти не моргая. Шурочка, пугаясь этой бессловесной дуэли взглядов, попыталась встать между ними. «Ты не подумала обо мне? Ты не могла остановиться?» - Нюра говорила жестким тоном, как будто бы била словами. Девочка, не моргая смотрела ей в лицо. « Хорошо, посмотрим!»- недобро ухмыльнулась она, вышла в темноту и скоро вернулась с таким же куском халвы. Шура так и осталась стоять в простенке, не зная, что и думать и как поступить. « Ешь!» - придвинула блюдо мать. « Я не хочу!»- одними губами отозвалась девочка. «Ешь, иначе выгоню из дому и ты мне больше не дочь!» Девочка повернулась к двери, но Нюра вонзила ногти ей в плечо и вернула к столу. Целый час Шура  боясь шевельнуться, так страшна была Нюра в своей твердости, наблюдала, как девочка давясь и плача ела халву. Она съела всё, до последней крошки и тут же вывернула все на пол, на скатерть, на колени себе и матери и только нарядное блюдо также маслянисто поблескивало в тусклом свете лампы. « То-то же!» - сказала мать и подтолкнула Шуру к выходу, не оглядываясь на скорчившуюся у стола фигурку.

                                                                   ***

Всю последующую жизнь девочка не ела сладостей, а запах халвы неизменно вызывал у нее мучительную рвоту.

                                                                  

Собака...

В контору приняли на работу еще одну женщину. Уборщицей. Нюра ее сторонилась. И всегда старалась выйти из кабинета, когда она мыла пол. Женщина была «оттуда», и хотя она ни одним взглядом или словом не давала знать об этом, что-то этакое было в ее глазах, от чего даже начальник-горбун ёжился и чувствовал себя неуютно. Маленькая и какая-то вся подобранная, скупая в эмоциях, продуманная до мелочей в движениях, она, казалось жила каким-то своим внутренним миром и ,главное, была в полном согласии с ним.. Она была из тех людей, которых никогда и ни при каких обстоятельствах не застанешь врасплох. Однажды, оставшись наедине с засидевшейся за отчетом Нюрой, она даже не взглянула в ее сторону, отмывая затоптанные за день половицы, а та, поджав ноги, чтобы не мешать мытью полов, не могла больше работать, боясь, что та с ней заговорит. А  Нюра больше всего на свете боялась, что кто-то вдруг увидит, что и она «оттуда». Поселили уборщицу на той же улице, что и Нюру, и к вечеру уже все знали, что уборщица в конторе-бывший военврач.

 * **

А девочка росла, не причиняя Нюре никаких особенных хлопот. Они как бы существовали параллельно, почти не пересекаясь. Возвращаясь поздно вечером, она слышала в темноте легкое дыхание и находила разобранную для себя постель, а утром отмечала и аккуратно сложенную на стуле одежку, и вымытую белую чашку. Однажды на столе Нюра обнаружила школьный аттестат и похвальную грамоту. Первый класс русской школы № 1 города Боржоми был закончен на одни пятерки. В школе девочку любили. Да и школа была маленькая и дружная, как одна семья. Один только недостаток был в этой русской школе – по- русски там говорили только учительница и девочка.

Долгие летние дни проходили в играх и забавах. Дети носились по улице, ели там, где накормят, плескались в горной речушке до посинения и к вечеру засыпали мгновенно, переполненные впечатлениями дня. Было голодно ,но девочка знала один секрет – если напиться в уличном фонтанчике боржоми, то голод отступал на целых полчаса, а потом же можно прибежать к фонтанчику еще и еще раз.

                                                                   ***

Нюра до дрожи в коленях боялась собак, и они это чувствовали. Хозяйский пес, серо-белый огромный «кавказец», даже не лаял, а просто тихонько рычал, когда она быстрым шагом проходила к крыльцу ,и у Нюры заходилось сердце. « Он добрый! Не бойся!» - говорила хозяйка, поглаживая огромную морду. « Добрый-добрый!»- вторила ей девочка, повисая на шее у кудлатой громадины. Иногда ее можно было найти в будке у собаки, где она устраивала «штаб» или на крыше той же будки, где она играла в «самолет». Нюру мурашки пробирали, когда она видела тонкую загорелую ручонку, протягивающую лакомство этому чудовищу. Собака благодарно щурилась, деликатно брала лакомство и отходила в сторону.

                                                                    ***

Горе пришло, как ему и положено – внезапно, не считаясь с ярким летним солнцем и выходным днем. Встряхивая у веревки мокрую простынь, Нюра увидела то, чему боялась поверить и осознать. Ярко красные струйки стекали между пальцев девочки, которая накрепко сжимала свой рот. Такой же красной была морда у пса. Схватив девочку на руки и пнув прочь со своей дороги пса, Нюра кинулась вверх по улице. Она не спрашивала где, люди ахали ,расступались и показывали ей путь. Уборщица просто сидела у окна. Она просто сидела! Сидела и всё! Сидела! Нюра сжала ребенка еще сильнее и завопила: « Сидишь! Ты просто сидишь! Сидишь и всё!» Военврач встала и, не обращая внимания на орущую мать, забрала ребенка. Девочка не хотела отнимать рук от рта, на бледном до синевы лбу появилась испарина, ее бил крупный озноб. « Не бойся!» - ласково сказала ей врач и неожиданно влепила вопящей Нюре хлесткую пощечину. В наступившей тишине она дала поручение застывшей в дверях хозяйке, достала чемоданчик с инструментами и принялась за работу.

                                                                      ***

Как и предполагалось , она выросла редкой красавицей и лишь в сильные морозы, когда до синевы замерзало лицо, на верхней губе проступал тонюсенький серповидный шрам, там где собака вырвала вместе с губой изо рта карамельку, которой ее дразнила девочка. Военврач до войны была пластическим хирургом.

Чулки...

Отпуск сестры промчался незаметно, виделись лишь по вечерам. Жизнь Лены ее не интересовала. Она равнодушно отнеслась с тому, что сестра почти не слышит на одно ухо, после пьяных побоев мужа. Не предложила ей ни поддержки, ни сочувствия. И Лена уехала, оставив неутешно-грустную Девочку и плотно набитую выглаженным и отремонтированным бельем прикроватную тумбочку. Ничего такого хозяйственного Нюра делать не умела и не хотела. Она только диву давалась, откуда такие задатки у младшей сестры. Ей и в голову не приходило узнать и расспросить ее о военных годах, проведенных в нужде и страхе с маленькой племянницей на руках, которой она, по сути, заменила мать.

Нюра привыкала к работе. Она отвыкла от работы в коллективе, она боялась допустить хотя бы одну ошибочку в отчете, она тщательно вникала в каждую букву любого документа. Коллектив состоял в основном из мужчин. Многие были фронтовиками. А возглавлял бухгалтерию невзрачный, седой горбун с удивительно добрыми глазами. Его секретарь Шурочка сразу пришлась Нюре по душе, и они с удовольствием болтали о всякой чепухе в  перерыв, когда все конторские мужчины расходились на обед по домам. Жили обе девушки бедно,поэтому обед проводили не за столом,дома,а на берегу речки Боржоми,перекусывая яблоками. Спустя три недели Нюра обнаружила в ящике своего стола записку: « Наденьте чулки!» Краска залила ее щеки. Она украдкой оглядела мужчин, сидящих в кабинете. Все были заняты своей работой. « Вот ещё! Спрашивать я их буду! В такую жару сидеть в чулках! Где я возьму эти чулки!» - кипело все у нее внутри. Но работы было много, и к концу рабочего дня она думать забыла о записке. Спустя два дня появилась новая записка: « Пожалуйста! Наденьте чулки! Находиться в мужском коллективе без чулок – неприлично!». Нюра опешила. С гневом она оглядела кабинет. Все занимались своей работой, щелкая счетами и шурша бумагой с невозмутимым видом. За стеной стрекотала пишущая машинка Шурочки. На следующий день записка появилась вновь. Нюра вскипела, резко отодвинула стул и вышла на середину комнаты. « Я не знаю, кто пишет эти записки, и обращаюсь сразу ко всем! У меня НЕТ чулок! Вообще нет! На последние деньги я купила мешок кукурузной муки, но он оказался непригодным для еды, облитым керосином. Придется автору этой записки подождать моей зарплаты!» Шесть пар глаз уставились на голые Нюрины щиколотки. « Что же ты ешь, девочка?»- спросил один из бухгалтеров. « Семечки. Мы с дочерью едим семечки. По стакану на день!» - с отчаянным вызовом ответила она. Все опустили глаза, и Нюра с облегчением уселась на свое место.

Вечером хозяйка стыдила Нюру. Посторонние люди принесли  продукты для нее и дочери.

« Зачем про муку не рассказала? Зачем одни семечки ешь? Зачем ребенку есть с нами запрещаешь? Зачем меня позоришь?»- причитала хозяйка, добрая и скромная женщина.

Утром, в ящике рабочего стола Нюра нашла хрустящий пакетик с чулками. И впервые за все время ее коллеги увидели,  как она улыбается, поблескивая золотой фиксой в уголке рта.

*    *     *

«А почему у Вас зуб золотой?» - спросила как-то девочка.

 « Да модно сейчас так!» - отмахнулась от нее Нюра.

И правда, тогда в моде были накладные плечи, золотые фиксы и прически «мальвина».

Прощание...

Нюра прощалась с квартирой.  Это  значило со свободой, независимостью, личной жизнью и даже воспоминаниями. Прощание было не так трагично в большую часть времени, потому что сознание  от потрясений старательно оберегала старческая деменция. В моменты просветления она ужасалась перспективе лишиться собственных стен и жить в «богадельне». На кухне она уселась на свое обычное место, ожидая завтрака, и испытывая профессионализм сиделки из службы опеки, в шестой раз спросила о том, что она будет есть. И ей шестой раз предельно вежливо объяснили, что завтрак она уже съела и сейчас пьет кофе. Вернее то, что называется как бы кофе. Нюра вздохнула, остро взглянула на терпеливо –равнодушное лицо сиделки, и спросила : « Ты неудачница, да?» И не дожидаясь ответа: « И не говори, что предел твоей мечты возиться со стариками!» Развернувшись к буфету, она выудила из- под стопки кухонных полотенец банку хорошего кофе. « Свари нормального!» Сказала так, что та не посмела ослушаться. Потом Нюра тяжело опираясь на стол встала, пробормотала своё обычное «обезножила совсем», и пересела на другое место. Это было ее любимое место на протяжении многих лет, но как только появилась в ее жизни череда сиделок, ее плавно сметили туда, где за ней было удобнее ухаживать. И тут же старость вернула ее в прошлое. Она сидела во главе большого семейного стола слышала стук приборов,смешки и переговоры шепотом. В такие моменты, сама того не осознавая, она была благодарна приливам старческого слабоумия. Оно не заставляло делать ее постыдных вещей, а просто возвращало в прошлое, прокручивая киноленту жизнь еще и еще раз. А «картины» Нюра любила. Запах свежего кофе вернул ее в настоящее. Ела и пила она теперь неопрятно, роняя и чавкая, подхлебывая и кроша. Старость преподнесла ей сюрприз – вернула зрение. Избавившись от ненавистных очков, Нюра часами могла разглядывать прохожих в окно. Сейчас же, сидя напротив буфета, она вдруг разглядела лица в многочисленных рамочках, стоящих на нем. Одно лицо повторилось в них дважды. Кто же это? Ах, да, девочка. Девочка, девочка…ее девочка. Слово дочь она произнесла дважды в своей жизни. И то, на похоронах…

                                                          *     *      *

Девочка изначально была какой-то чужой и непонятной. Оставшись наедине с ребенком в набитом битком плацкартном вагоне она, казалось, забыла о том, что это живое существо. Знакомясь с соседями, хлопоча о месте для чемодана с пожитками, устраивая постель она, по прежнему, думала только о себе и лишь спустя пару часов спохватилась – у нее теперь есть девочка. Ребенок так и стоял там, где его поставили, с заплечным мешком, заплаканными глазами, судорожно вцепившимися в подпорку верхней полки худенькими руками. Ни звука, ни жалобы.

« Добрее надо быть тебе, Нюра!» - вспомнились слова сестры на прощание.

В Грузии было тепло и голодно. Определенной на работу в военный санаторий, Нюре можно было только позавидовать. И комнату выделили просторную и на довольствие в столовую поставили. Но было одно НО… НО было низким, плотным ,лет пятидесяти, бритым наголо и разбрызгивающим слюну при любой попытке заговорить. Нюра смотрела с высоты своих каблучков и стройных ног на капли слюны, подобно дождю усеивающие ее жакетик в районе груди, и понимала, что нужно искать другое место. Через пару дней стало ясно – либо слюни не только днем, но еще и ночью, либо поиски новой работы. Взяв девочку и чемодан, она покинула «райское местечко». Работа нашлась быстро в строительной конторе и на хорошей должности.  Нюра сидела за отдельным столом у окна и даже осмелилась поставить букетик цветов в бутылочку из-под чернил. У нее были новенькие счеты и модный дермантиновый портфельчик. Как-то за годы невзгод и забылось, что она очень хороший бухгалтер. Их определили на постой в обычную грузинскую семью, сдававшую комнату сына ,пропавшего на войне. Девочку она сразу же отдала в школу. Через месяц приехала в гости Лена, выпросившись у мужа на время его долгой командировки в Магадан, погостить у сестры. И Нюра ожила, отогрелась и расцвела. Было то ей всего 27 лет.

Возвращение...

Сестра Лена её раздражала. Её близкое, хоть и родственное ,присутствие опустошало, выматывало, злило, связывало по ногам и рукам. За пять лет  тюремного срока Нюра привыкла заботиться только о себе, выживать самой, жалеть только себя.

Сердце отказывалось воспринимать сестру – голенастую, с вечно голодным, обкусанным ртом, огромными глазами в толстых валиках век, которые смотрелись нелепо на исхудалом, костистом лице.

Сердце не оттаивало и при виде дочери, выросшей до шести лет без нее. При слове «дочь» вспоминались мучительные роды, которые не смогла ни облегчить, ни оправдать опытная акушерка и близкая подруга. « Ну же, давай! Бери на руки! Корми! Да улыбнись уже!» - совала она в руки кулек с ребенком. Сердце равнодушно молчало, и только темный протест поднимался изнутри, когда девочка пыталась уцепиться за сосок. Ребенок, должно быть ,что-то чувствовал и после одной-двух попыток стал отворачиваться от груди. « Да ты каменная баба!» - кричала подруга и уносила кормить ребенка улыбчивой калмычке, у которой хватало молока для всех «подкидышей». И сейчас она  также равнодушно смотрела на фарфорово- тонкое лицо девочки ,в котором уже сейчас угадывалась будущая красавица, на худые ножки с выпирающими коленками, на тонкую шейку в слишком большом воротничке школьного платья. Белоснежное кружево воротника подчеркивало слабину шеи и знакомое чувство слепой какой-то злобы и протеста выплывало из потаённых глубин души.

Вспоминалось личико совсем другого ребенка, в атласе пухового одеяльца, в уюте розовой теплой комнатки. Теплый запах родного тельца  приходил во сне и исчезал на рассвете, оставляя немую грусть  и недоумение в сердце. Ребенка забрали в обмен на несколько лет свободы. Об этом не знал никто, но именно сестра Лена, в своем неведении, почему-то казалась особенно опасной, хотя всего лишь воспитывала старшую дочь.

На свободе Нюра не растерялась, накинув чудом сбереженную сестрой горжетку и подкрасив губы, в первые же дни кинулась хлопотать, просить, пробивать, лебезить и лить жалостливую слезу. Домой возвращалась молчаливая и уставшая. Выкуривала папироску, закручивала тряпочные папильотки и отворачивалась к стене, оставляя Лену и дочку наедине с остывающим ужином и гнетущей тишиной, пронизанной визгом разыгравшейся метели и треском дров.

« Едем на юг! В Грузию!» - сказала она однажды вечером и принялась упаковывать нехитрые пожитки. « Ты хочешь это взять с собой?» - спросила она, увидев дрожащие губы девочки. Игрушки и стопочка книг были безжалостно выставлены к порогу.  По бледным щекам полились слезы.« Хорошо!» - нараспев сказала Нюра ,и смастерила малышке заплечный мешок. « Никто, слышишь, никто никогда не будет нести твои прихоти и вещи! Запомни это!» Лена торопливо прижала племянницу к себе: « Ну, не плачь! Мы едем туда, где тепло! И куклы теперь твои поедут! Не расстраивай маму!» И она мечтательно прищурила серые глаза в тяжелых валиках век. 

                                                               *     *      *

Жизнь после войны постепенно стала налаживаться и Нюра вздохнула с облегчением, когда Лена наконец-то вышла замуж. Вышло нелепо и неудачно с замужеством. Лена,растерянная и напуганная переменами в жизни сестры, под давлением будущего мужа и Нюры, она не сильно-то и сопротивлялась. Свое новое положение она осознала только на перроне, когда мутные окна вагонов потекли перед глазами. Сестра уехала сразу после скромного свадебного обеда, захватив выращенную ею с пеленок племянницу. Муж , чужой и властный мужик, нетерпеливо дергал Лену за руку, торопя в новую жизнь. Жизнь, как окажется, беспросветно-грустную, полную побоев ,измен и унижений.

****

И странно думать,что мы в двух днях от весны. И странно вспомнить такие необычно студеные зимние сумерки. И "ночь темна и полна ужасов.." и "зима пришла" скорее всего навечно...И полно было своих жестоких и своенравных героев, наполнивших сюжет жизни.А вчера вдруг заворковали голуби под крышей и стало ясно - весне быть,тепло наступит...
                                                               *    *     *
Впечатление дня - Гимн России под белым флагом олимпиады. И по фигу,что музыка другая,главное - поющие рты,узнаваемые по губам слова...
                                                               *    *   *
Всем хорошей и удачной недели. Весна близко. Перезимовали.

Наконец-то...

с начала этого года у меня первые полноценные выходные! И я их тяну,растягиваю и смакую как долгоиграющую карамель! Но все это время,пока я тут отсутствовала - с удовольствием читала ваши блоги. Вот так вот утром,пока пьется кофе - набираются впечатления от ваших сообщений. И думаю,про себя,вот же ж молодцы, девчёнки!!!! Всё успевают!
                                                      *       *       *
Конечно,за это время произошло всего много,и радостного,и грустного,но главное - все живы и здоровы,никто не впал в бездну депрессии,никто не сверзился с сияющих высот, а, главное, жизнь по прежнему удивляет свежестью сюжетов и оригинальностью персонажей.
                                                     *       *       *
У меня в черновиках созрело несколько рассказов,думаю,скоро немного порадую тех,кто меня по прежнему балует своим вниманием. Пишется в основном в блокнотах,урывками,во время скучных совещаний,вынужденных ожиданий и в редкие минуты перерывов. Возник даже дефицит блокнотов)))))),а так как пишу карандашом,назрела мысль о покупке хорошей точилки. И правда, чего уж мелочиться,так и до ручки с золотым пером недолго додуматься))))
                                                   *       *        *
Грущу о тех,кто ушел в Инстаграм. Как-то там все существуют в одной плоскости. Не хватает извечного "а поговорить?". Такие яркие и талантливые в большинстве своем они слились с общим фоном. Милая и талантливая девчушка,чьи посты я читала то плача,то смеясь превратилась в набор фотографий с чашкой кофе,котом,пледом,цветком и т.д. Умница-интеллектуалка стала еще одним из приложений к разделу " и мы там были..."Нет смысла перечислять - вы поняли о чем я. В общем,как по мне,то не смотрятся там фотографии,не читаются и не пишутся тексты. Возвращайтесь,а?
                                                    *       *        *
Ну, и с вчерашней победой нашей сборной по хоккею! 4:0! Давно нас так не радовали!